Воспоминания...

Когда сейчас я думаю о том, сколько же пришлось пережить всем нам, тогда жившим: и воевавшим, и блокадникам, и находившимся в оккупации, и работавшим в тылу, – то просто не верится, какими стойкими были люди, как любили свою землю… И как счастливы те, кто выстоял тогда.

Я хочу поделиться своими воспоминаниями о времени, когда своими глазами увидела «фабрику смерти» - фашистский концлагерь Майданек возле польского города Люблина. А было это так…

Мне не было и десяти лет, когда отец – начальник полевого госпиталя – взял нас с семилетним братом на работу. Мама тоже работала там, медсестрой. А мы были сами по себе. Везде лазили, всё понимали, всё видели, когда госпиталь на грузовиках под бомбёжками и обстрелами перемещался от Белоруссии почти до самого Берлина. Когда мы расположились в Люблине, то увидели Майданек. Печи крематория ещё дымились. Около помещения душегубок валялись цилиндрические раскрытые коробки с «Циклоном» - голубоватым отравляющим порошком…А неподалёку огромные сараи доверху были наполнены обувью – отдельно взрослой и детской (туда всё время приходили люди, пытавшиеся отыскать среди тысяч ботинок одинаковые). Какие маленькие туфельки там были…

В госпитале появлялись освобождённые дети с номерками на ручках – это были живые колбы с донорской кровью для немцев. Некоторых, чтобы спасти, усыновляли медики. Помню среди пациенток сошедшую с ума от пыток пленную партизанку. И много, много раненых.

Последней стоянкой была Германия, летняя усадьба Геббельса. Не помню, как называлось это место. Там были великолепные леса с оленями! Однажды ночью – это было весной 45-ого – мы проснулись от криков, выстрелов, грохота - охрана госпиталя устроила импровизированный салют. Это были первые минуты Победы, которой скоро исполнится 60 лет.

Дорогие мальчишки и девчонки! Поздравляю вас с этим днём. У вас тоже нелёгкое время. Я желаю всем вам быть благородными, мужественными и счастливыми!

Вспоминает Кир Булычев, писатель-фантаст: (радиоинтервью)

Война для нее была такая тяжелая, для мамы, потому что нас было двое детей, мама была, в общем, одна. И она днем работала, а вечером, почему-то я помню, как она расписывала какие-то платки, она все время брала вечером работу на дом, или совсем уже странно, до сих пор я ненавижу, знаете, в поликлиниках такие диапозитивы, как мыть руки, вот всегда дома у нас были эти щиты. И мама вечерами раскрашивала краской эти самые щиты из поликлиник.

Я даже не помню, чтобы мама что-нибудь говорила о войне, хотя она кончала военную академию и даже была комендантом Шлиссельбургской крепости, не больше и не меньше. Мама по профессии была химиком. В 30-х гг. Шлиссельбургская крепость являлась складом боеприпасов. И моя мама была комендантом этого склада. Потом родился я, мама ушла в отставку, потому что комендант с таким животом не смотрелся. Но она осталась все-таки в запасе военным инженером 2 ранга. И когда мы поехали в эвакуацию, попали в Красный Бор на Каме, и там маму чуть не расстреляли, потому что в Красном Бору она была механиком элеватора. Мы уехали в Чистополь, где жили мамины подруги, члены союза писателей. Мы уехали туда, и через две недели элеватор сгорел, расстреляли всех, кто там работал. Я помню, после этого мама стала начальником воздушно-десантной школы в Чистополе. У нас в прихожей стоял пулемет, я всегда лежал около пулемета и убивал фашистов в невероятном количестве.